Печать Save as PDF +A A -A
13 ноября 2017

Уроки «немецкого мира»

Децентрализация «русского мира» после 1991 г. по тому же сценарию, по которому децентрализовался «немецкий мир» после 1945-го, создала бы совершенно новую политическую реальность не только на постсоветском пространстве, но и в самой России

Концепт «русского мира», который в том или ином виде начал активно педалироваться в стране как минимум десять лет назад, и который превратился чуть ли не в официальную идеологическую доктрину после аннексии Крыма, безусловно, отдает национализмом. Не случайно даже самые яркие апологеты режима поспешили сравнить Владимира Путина «образца 2014 года» с Гитлером «образца 1938-го», а захват украинского полуострова – с «аншлюсом» Австрии. Вообще, тема сравнения России и Германии не нова, и каждый сравнивающий то ищет в нем параллели, призванные подтвердить порой диаметрально противоположные утверждения, то использует его в чисто пропагандистских целях.

Исторически между двумя великими европейскими странами есть много общего. На ранних этапах развития своих государств и русичи, и германцы пытались выстроить исторические линии, связывающие их с двумя частями ранее единой великой протоевропейской империи. И если из Москвы слышалось, что «два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти», то немецкие княжества и подвластные им территории самоопределялись ни много ни мало как «Священная Римская империя германской нации». И на Руси, и в германских землях не существовало единого центра: Вестфалия, Бавария и Пруссия столетиями со­перничали и конкурировали между собой не хуже Новгорода, Киева и Мо­сквы. В обеих исторических общностях были крайне сильны дух колонизаторства и имперскости: наступление германских племен во многом приб­лизило крах Римской империи, а на тысячу лет позже русские уничтожили империю монголов. Оба народа создали мощные государства, которые несколько раз вступали между собой в конфликты, последний из которых стал самым безжалостным и кровавым во всемирной истории. Можно вспоминать и многое другое, что связывает два великих народа.

Однако мне хотелось бы обратить внимание не на сходства, а скорее на вытекающие из них же различия. Немецкая культура распространилась в Европе очень широко, а немецкий язык был lingua franca от Риги до Триеста, от Праги до Страсбурга, от Гамбурга до Берна. При этом – в отличие от жестко управляемой, но всегда опасавшейся внешнего мира России – германская на­ция в ее широком понимании оставалась крайне децентрализованной и от­крытой. В российской истории невозможно представить такого, чтобы внук и наследник монарха, провозглашенного королем Германии, а затем присовокупи­вшего к своему титулу статус австрийского эрцгерцога и воевавшего за Баварию, Бургундию и Венгрию, чтобы стать затем императором Священной Римской империи, был прежде всего королем Кастилии и Ара­гона, затем австрийским эрцгерцогом, и уже после этого – властителем почти всей Европы, ставшим, как и дед, императором этой многонациона­льной империи (я, разумеется, имею в виду Максимилиана I и Карла V). В германской истории нечто подобное происходило не раз – и если Москва и Киев в XVIII веке находились в понятно какой иерархии, ничего подобного нельзя было сказать про Берлин и Вену вплоть до самого конца XIX столетия. Иначе говоря, той особенностью, которая всегда отличала германс­кую нацию от российской, была ее институционализация не в одном, а в довольно большом числе государств. Десятки германских княжеств, позже собранных в единую страну, Австро-Венгерская империя, а также Швейцария на протяжении нескольких сотен лет выступали носителями немецкой культуры – по крайней мере, языковой, а во многом и этнической.

Рискну утверждать, что для столь великой и незаурядной нации подобное состояние было наиболее естественным. Носители ценностей «немецкого мира» в Швейцарии и Австрии, в Лотарингии и Баварии, в Пруссии и Гессене были не менее различными, чем потомки жителей древней Руси, в последующие столетия обосновавшиеся на Дону или в устье Невы, в Полоцке или в Иркутске, в Киеве или на Урале. И, на мой взгляд, одной из трагедий России оказалось то, что на огромной территории от Карпат до Камчатки так и не возникло «Священной Византийской империи российской нации», которая предполагала бы одновременно и культурное единство ее жителей, и сложный баланс властных полномочий между правителями отдельных территорий.

Однако империи – абсолютистские или сложносоставные – не могут быть вечными. И их конец знаменуется взрывным ростом самого примитивного и пещерного национализма. Поражение в Первой мировой войне, отторжение части территорий от Германской империи и распад Австро-Венгер­ской вызвали очень мощную реакцию, причем не только в самой Германии, но и в той же Австрии. Аншлюс Австрии был проведен в 1938 году методами, схожими с захватом Крыма. Новое поражение Германии окончательно создало политическую реальность, в ко­торой в Европе возникли несколько немецких государств.

Нечто подобное произошло и после поражения Советского Союза в «холодной войне» и его последующего распада. В России и в республиках, где осталось значительное количество русских, заговорили о «разделенном на­роде» – но при этом германский опыт, накопленный после Второй мировой войны, не был учтен ни в малейшей степени. Основной акцент был сделан на «патронировании» русскоязычных меньшинств со стороны России – хо­тя я не вполне уверен, что сообщества русскоязычных граждан тех же Беларуси или Украины были таким уж меньшинством на момент провозг­ла­шения независимости данных стран. Иначе говоря, политический курс Мо­сквы после распада СССР, который так или иначе, но почти всегда был на­целен на восстановление единства евразийского политического простран­ства, был изначально порочен – в то время как гораздо более правильным было бы насаждение доктрины, предполагающей возможность существования множественных «русских» государств, но никак не единого «русского мира». Если принять такую парадигму, Беларусь могла бы восприниматься как некий аналог Австрии, суверенитет которой был бы жестко гарантирован, но единая культурно-историческая основа с Россией была сохра­нена. Та же Украина с ее более разнородным и многонациональным населением вполне могла бы превратиться в политическое подобие Швейца­рии с официально признанным многоязычием и развитием элементов вечевой (референдумной) политической культуры, издавна присущей восточноевро­пейским и польским территориям. Ведь сегодня никто в Берне и Вене, разговаривая на немецком языке и считая его официальным, не воспринимает Берлин как источник угрозы и не боится его как «старшего брата». В этом отношении немецкий «мир» (разумеется, после того, как нацистская идеология была повержена и осуждена) является сегодня намного более инклюзивным и намного менее конфликтогенным, чем прокламируемый Кремлем русский «мир».

Националистские наклонности российских правителей, на­чиная с 1990-х годов, помешали реализовать и другой политический проект, который мог бы радикально изменить настоящее и будущее Российской Фе­дерации. Речь, разумеется, идет о взаимоотношениях России с объединенной  Европой. Задолго до Владимира Путина самый демократичный из демократов Борис Ель­цин начал строить свою предвыборную кампанию 1996 года с объединения с Беларусью в «Союзное государство». Вся политика и Ельцина, и Путина «на украинском направлении» была выстроена таким образом, чтобы укрепить зависимость страны от Рос­сии и всячески помешать ее движению в направлении Европейского Союза. Эта стратегия – опять-таки, построенная на примитивней­шем понимании «русского мира», – была изначально порочной. Правильной целью было бы «выталкивание» обеих этих в значительной мере населенных русскими людьми и людьми русской культуры стран в Европу, ма­ксимальная поддержка их интеграции в европейскую политическую сис­тему. В конечном итоге это бы привело к появлению в Европейском Союзе одного или двух «русских» государств с признанием русского языка официальным языком ЕС и всеми прочими формальностями, вытекающими из такой интеграционной парадигмы.

Децентрализация «русского мира» после 1991 года по тому же сценарию (за исключением создания аналога ГДР), по которому децентрализовался «немецкий мир» после 1945-го, создала бы совершенно новую политическую реальность не только на постсоветском пространстве, но и в самой России. Помимо то­го, что Россия «зацепилась» бы в Европе (а тесные отношения между граж­данами РФ, Украины и Беларуси вовсе не являются ми­фом – и потому движение двух последних стран в сторону Европы навсегда сделало бы антиевропейскую пропаганду в России неприемлемой), тра­диции федерализма в России оказались бы намного более глубокими: ведь если возможны несколько государств с доминирующей рус­ской культурой, то и степень самостоятельности и автономии российских регионов может быть совершенной иной. Реплицировав «немецкий мир» второй половины ХХ века в начале XXI-го на территории западной части бывшего Советского Союза, Россия к нашему времени могла бы подойти в значите­ль­но большей мере европейской страной, в которой федеративная структура заменила и изжила бы элементы имперской.

К сожалению, ничего из вышеописанного не случилось. Мучаясь своими ком­плексами утраченной империи и разделенной нации, Россия стала пытаться «собирать русские земли» теми же примитивными методами, какими Германия попыталась собрать немецкие в 1930-е годы. Эти попытки не могут увенчаться успехом. Просто потому, что люди, которые не способны выучить уроки истории, не могут быть хорошими политиками. И об этом можно только пожалеть – потому что сторонники «русского ми­ра» на деле безжалостно отнимают у мира реальный шанс стать более русским. В прямом смысле этого слова…  

Использование материалов интернет-издания "Intersection" путем их полного воспроизведения разрешается только с разрешения редакции Intersection - intersection@intersectionproject.eu