Печать Save as PDF +A A -A
31 августа 2016

Крым. 160 лет «неминуемого противостояния» России и Европы

Россия тогда оказывается объектом европейского «сдерживания», когда она сама делает неспровоцированный первый шаг, стремясь расширить свои владения в Европе

Сто шестьдесят лет отделяют Крымскую войну (1853-1856 гг.) от аннексии Россией Крыма в 2014 году и последующей войны на востоке Украины – и раз­деляющие эти события долгие десятилетия препятствуют проведению между ними ряда исторических параллелей, которые, тем не менее, заслужива­ют своей непредвзятой оценки.

Считается, что первая Крымская война показала весь масштаб отсталости российского общества в экономическом, политическом и военно-технологическом отношениях; спровоцировала перемены, воплотившиеся затем в отмене крепостного права и масштабных реформах; во многом «наставила» страну на новый путь. Подобная трактовка, однако, представляется односторонней: помимо реформ и некоторой «европеизации» от первой Крымской войны России досталось еще кое-что, что прямиком повело ее ко второй. Я имею в виду существенно сместившийся интеллектуаль­ный и политический ракурс отечественной элиты. Столкнувшись с ситуацией, когда с той или иной интенсивностью военные действия вспыхнули по всему периметру империи (помимо знаменитой битвы за Севастополь, столкновения фиксировались под Синопом и на всем кавказском побережье Черного моря; в устье Дуная и на Азовском море; бомбардировкам с вражеских эскадр подвергались Кронштадт и Соловецкие острова; а самой отдаленной от столиц баталией стала попытка штурма Пет­ропавловска-Камчатского со­юзной эскадрой), российский «политический класс» впервые задумался не столько о том, что страна является одним из участников «концерта держав», но и может стать жертвой «стратегического окружения», столкнуться с политикой согласованного сдерживания.

Это обстоятельство, на мой взгляд, определило русскую интеллектуальную традицию на период «от Федора Тютчева до Владимира Путина». Конфронтация с Западом до первой Крымской войны никогда не рассматривалась в Санкт-Пе­тер­бурге как нечто, на что Россия была изначально обречена – и тем более ма­ло кто предполагал, что империю попытаются «сдерживать».

Это обусловливалось прежде всего тем, что на протяжении многих столетий Россия вы­с­тупала одним из участников европейской политики, в том числе и европей­ских конфликтов. Даже первая большая война европейской России – Северная 1700-1721 гг. – была сложным военно-политическим пред­приятием, в котором на стороне России выступали Речь Посполитая, Датско-Норверж­ская уния, Пруссия, Саксония, Ганновер и несколько более мелких германских княжеств. В Семилетней войне Россия уже вместе со Швецией, Австрией, Францией и Испанией выступила против Пруссии и Великобритании (пока не «перебежала» в противоположный лагерь в 1761 году). Я не говорю о наполеоновских войнах, когда Российская Империя вместе с большинством континентальных держав и Великобританией боролась с пост­революционной Францией. Все конфликты XVIII и первой половины XIX века оказы­вались для России противостояниями, в которых она участвовала не как оппонент «Европы», а как ее естественная составная часть.

Тем более, никто в России не комплексовал по поводу того, что страна не может удовлетворить своих геополитических амбиций. В результате Северной войны она расширилась на Карелию, Эстляндию, Ливонию и Курлян­дию; в Семилетней войне была обретена Восточная Пруссия, а затем и разделена Польша; во второй половине XVIII века были присоединены Новороссия, тот же злосчастный Крым, обширные владения по Дунаю. Наполеоновские войны еще более раздвинули российские границы; была окончательно ин­корпорирована в империю Финляндия. Если предположить, что эти полтора века «Европа» потратила на сдерживание России и ограничение ее тер­риториальных претензий, следовало бы признать, что то была са­мая бездарная и неудачная политическая линия, когда-либо проводившаяся европейскими государствами.

Между тем спецификой первой Крымской войны стало то, что идиотская политика России (поводом к конфликту стали, если кто не помнит, российская попытка оккупировать Молдавию и Валахию, а также показательная размолвка России и Франции по поводу контроля над Храмом Рождества в Вифлееме) привела к втягиванию в первый в ее новой истории конфликт, в котором у Российской Империи не оказалось ни одного европейского союзника. Унизительное поражение в этой войне и стало тем шоком, после которого «политологическим» мейнстримом стали самые бредовые выдумки о «неминуемом противостоянии» России и Европы; «нравственного» православного мира и «аморального» католи­ческого; российской континентальной мощи и «морской» Англии. Под их «сенью» прошли «освободительные» (но по своим итогам – бездарные) балканские войны 1870-х годов, попытки расширить владения империи на Южном Кавказе, а также вся Среднеазиатская кампания 1870-1880-х годов, выведшая Россию на границы британских протекторатов в Гиндукуше, но в итоге присоединившая к империи самую бесполезную ее часть.

Заметим – первая Крымская война началась в условиях, когда не без участия России были подавлены революции 1848 года; сложилась новая конфигурация политических сил; Турция находилась в упадке, а ведущие державы были глубоко погружены в собственные проблемы – словом, в ситуации, когда России никто не угрожал, и никто не мешал ей медленно деградировать, усыпленной бреднями о своей исключительности.

Позже страна опомнилась – и несмотря на то, что славянофильс­кие и антиевропейские интеллектуальные упражнения не прекратились, Россия вернулась в прежнее состояние, вновь обретя статус одной из евро­пейских держав, активно участвующей в европейской политике. Именно та­ким было ее положение не только в Первой, но и во Второй мировой войне, где Советский Союз, хоть и успел вновь отметиться разделом Польши в со­юзе с гитлеровской Германией, в конечном счете уничтожил нацистские ре­жимы в широкой коалиции с Великобританией, Францией и США. И даже после Второй мировой войны, когда рассуждения о сдерживании Советского Союза имели куда больше права на существование, такая политика Запада не помешала СССР установить контроль над Восточной Европой, а также насадить клиентские режимы от Кубы до Мозамбика и от Анголы до Вьетнама. Как ни относись к внешней политике Советского Со­юза, это была активная внешняя политика, исходившая из ощущения силы, которой обладала одна из двух сверхдержав.

Однако то, что происходит в России в последние годы, поразительно напоминает времена Крымской войны. С одной стороны, страна постепенно «проваливается» в экономическом отношении (если в николаевские времена невозможно было обеспечить военные поставки в Крым, то Путин, по­хоже, может править еще пятнадцать лет без риска, что современная автодорога между Москвой и Петербургом будет все же достроена), и – как и в конце XIX–начале XX века – она вряд ли сможет модернизироваться без европейских технологий и капитала. С другой стороны, риторика антизапа­дничества поднимается на фоне того же увлечения мессианством и «право­славнутостью», которое наблюдалось и в 1848-1853 гг. – несмотря на то, что никакой реальной угрозы от Запада в отношении России не исходило и не исходит. Вторая Крымская война (включающая военные действия на востоке Украины) по крайней мере в одном отношении повторила «успех» полуторасотлетней давности: она стала первой за многие десятилетия, в которой у России, ввязавшейся в очередной конфликт в Европе, вновь не оказалось ни одного европейского союзника.

Не будет большим преувеличением сказать, что Россия тогда оказывается объектом европейского «сдерживания», когда она сама делает неспровоцированный первый шаг, стремясь расширить свои владения в Европе – и это довольно понятно и предсказуемо. Что менее понятно – это то, почему (или зачем) за некоторое время до таких отчаянных действий в воспаленном воображении российских идеологов развивается теория о том, что именно Ев­ропа стремится окружить или нейтрализовать Россию. Политически, как мы видим, последующие обстоятельства так или иначе вынуждают Россию следовать реалистическому политическому курсу и «возвращаться» в Европу – однако интеллектуальный вирус изоляционизма и антизападничества, судя по всему, проникает все глубже, поражая уже не столько «образован­ные» классы, но и большинство российского общества. Вероятно, избавиться от него в ближайшие десятилетия будет сложнее, чем во второй половине XIX века – даже несмотря на то, что развитие общественных и политических форм сегодня идет быстрее, чем тогда. Но излечение от в очередной раз постигшего нас недуга мне кажется неизбежным.  

Хотя, если уж прямо следовать историческим аналогиям, между первой Крымской войной и окончательным возвращением России в entente cordiale есть еще одна важная «остановка» – как раз для тех, кто сейчас считает, что место европейских союзников могут занять азиатские. Напомню русско-китайскую конвенцию 1898 года и блестящий «поворот на Восток», закончив­шийся, как известно, в Цусимском проливе. Остается только надеяться, что повторения такой исторической «загогулины» современная Россия все же не заслужила…  

Использование материалов интернет-издания "Intersection" путем их полного воспроизведения разрешается только с разрешения редакции Intersection - intersection@intersectionproject.eu