Печать Save as PDF +A A -A
27 марта 2018

Российский антипрогрессизм как глобальная мета-стратегия

Может ли Россия в конфликте с западными странами делать ставку на неклассическую военную теорию и архаизацию массового сознания в качестве глобального стратегического «асимметричного ответа»?

Недавно Тереза Мэй заявила о том, что рассматривает отравление Скрипаля как незаконное применение военной силы – использование российского боевого отравляющего вещества «Новичок» на британской территории. Если это вещество применили российские спецслужбы или какие-то аффилированные с ними люди, то дело, похоже, заходит слишком далеко. Но так ли это неожиданно, и не находится ли Россия уже давно в состоянии войны с западным миром?

Возможно, доверенные лица российского президента лишь ретранслируют их общее мнение, когда утверждают, что страна находится в состоянии войны. Если так, война уже велась до того, как «Запад» заметил, что Россия перешла от состояния постсоветского ресентимента к нападению. Сейчас действия лишь ускорились и вышли на поверхность. Совсем недавно президент Путин в своем послании ярко это продемонстрировал, угрожая атомным оружием, а старые инструменты great powers management, вроде принципа неприменения ядерного оружия первыми, оказались де-факто демонтированы – и Россия, и США в своих доктринах теперь допускают превентивное его использование.

Сложившуюся ситуацию можно анализировать с точки зрения одной неклассической военной теории. Бывший корниловец, профессор в области военной теории и офицер российской императорской армии Евгений Месснер в 50-70-х годах прошлого века издал в аргентинской эмиграции серию статей и несколько брошюр, посвященных разрабатываемой им теории «мятежевойны». Эти материалы основывались не только на его выдающемся опыте участия в гражданской войне в России, но и на его профессиональной оценке хода Второй мировой войны, а также предшествующих или последовавших за ней конфликтов – в Испании, Алжире, на Ближнем Востоке, в Корее и Вьетнаме. При этом понимание Месснером «мятежевойны» радикально отличается от того, как многие современные авторы используют термин «гибридная война», обозначая так лишь ведение «серой войны» средствами нерегулярных формирований и ЧВК. Для Месснера такая «серая война» – только частный элемент «мятежевойны», причем вторичный. Рассуждая шире, без отсылок к фрейдистскому исследованию психологии масс и многим философским текстам, посвященным политическому анализу развития массового общества, он, тем не менее, с опорой на исследование Лебона и собственный опыт, в целом верно оценивает изменения, произошедшие в политической жизни и природе восприятия массовым обществом войны. Анализируя влияние перемен на военное дело, Месснер сформулировал основные стратагемы ведения войны в новых условиях.   

С точки зрения Месснера современную войну нельзя воспринимать как монолитное и строго централизованное стратегическое действие. Современная война тотальна и вовлекает все категории общества, а значит, расслаивается на разные уровни как технически, так по характеру и смыслу военных действий. Так, например, массовый характер войны приводит к снижению интенсивности военных конфликтов, росту их продолжительности и градиенту синхронных форм военных действий: от столкновения регулярных частей противников к действиям диверсантов, повстанцев, террористов, саботажников. Это переформатирует военный конфликт в структуру, у которой нет ни единого четко определенного фронта, ни четко определенной границы, ни даже постоянных участников. Действия войсковых регулярных соединений друг против друга, с соблюдением неких конвенций, линией соприкосновения и тылом, могут сочетаться с партизанскими действиями, массовым партизанством на оккупированных территориях или с действиями групп противоположных интересов на территории противников. В результате война теряет четкие границы – инфраструктуры и численный состав противостоящих сил могут не только пересекаться, наслаиваться, менять сторону, но и даже, отчасти, смешиваться. Нерегулярные группы могут возникать и исчезать, менять сторону, активизироваться или переходить в спящее состояние, осуществлять самостоятельные и неконвенциональные действия, исходя из собственных интересов или из того, как они понимают общие интересы. Месснер делает вывод, что в таких условиях прямое и централизованное стратегическое управление невозможно – слишком много уровней (дипломатический, агрессивно-дипломатический, военный), слишком много акторов с разновекторными интересами, разными боевыми возможностями, дисциплиной и стабильностью, слишком неопределенна территория действий. Соответственно, возрастает роль элемента управления военными действиями, который раньше был только вспомогательным, – пропаганды и психологического воздействия на массы.  

Психологическое воздействие на массы имеет у Месснера две основных задачи: мобилизация дружественных масс и приведение недружественных масс к психологической неспособности мобилизоваться. Методы воздействия – любые, от соблазнения и запугивания до создания идеологий, распространения пацифистских настроений или стимулирования внутри вражеского общества «пятых колонн», сепаратистских или радикальных политических групп. Главная задача в управлении сознанием – обеспечить некое единое смысловое, ценностное и эмоциональное (прежде всего) поле, которое бы одновременно мобилизовало дружественные группы и деморализовало чуждые, причем не важно – на собственной территории или на территории противника. Такая психологическая война ведется глобально, как против «своего», так и против «чужого» населения – что на своей, что на вражеской территории есть группы, которые «за» или которые «против», а их гражданская принадлежность особой роли не играет. Потому и само понятие территории тоже теряет смысл.

Месснер рассуждает как раз о глобальной войне – о «Третьей мировой мятежевойне». Здесь от военной теории он уже склонен переходить к глобалистской идеологии, в рамках которой конкретные военные действия служат лишь элементами мета-стратегии глобального распространения психологического влияния. В этом, вероятно, Месснер по смыслу вплотную подходит к представлению о гегемонии в духе Грамши, хотя намеков на то, что он был знаком с его трудами, нет. Тем не менее очевидно, что в новых условиях ведения войны сами военные действия становятся инструментом глобальных психологических стратегий. Этот вывод из теории Месснера блестяще подтвердился –  принципу соответствуют Тетское наступление во время вьетнамской войны, действия многочисленных повстанческих и террористических движений рубежа веков, сам ход локальных конфликтов, террористические стратегии и современные «телевизионные войны». В том же ключе можно рассматривать, после войны с Грузией, крымскую кампанию, «гибридную» войну на востоке Украины и коммерческую операцию в Сирии – главная цель не война, а влияние на умы, в том числе через увеличение гуманитарного давления на Евросоюз и втягивание США в войну на Ближнем Востоке (где с Обамой не удавалось, Трамп газует по полной). Оборотная сторона медали – поддержка антидемократических, по их сути, ультраправых движений в Европе и попытки влиять на выборы в Италии, Германии, Франции и США.

Сложно точно судить, насколько сознательно действия всех российских политических акторов вписываются в эти стратагемы. Однако, помимо последовательности событий, есть факт переиздания наследия Месснера в России в 2005 году в рамках 21 выпуска сборника «Военный университет. Русский путь». Этот сборник – проект издательства «Русский путь», генеральным директором которого является известный историк «русского зарубежья» Виктор Москвин, тесно аффилированный с властями и с 2012 года входящий в круг доверенных лиц президента Путина. Кроме того, сложно не заметить, что только теория Месснера и может быть общей мета-стратагемой, в рамки которой системно укладывается большинство крупных событий внутри- и внешнеполитической жизни России с 2008 года или даже раньше, учитывая пропагандистскую подготовку к войне в Осетии.

Любопытно также, что из теории Месснера логически выводится и «луковичная» структура управления мятежевойной. Таким дисперсным процессом и может управлять только то, что аналитик Константин Гаазе называет «ночным государством», а евразийцы-дугинцы используют конспирологему «глубинное государство». Иначе говоря, относительно небольшой круг стейкхолдеров или посвященных в «стратегический замысел» – т.е. носители истинной задачи стратегии психологического влияния (как тут не вспомнить бредовый, но проговаривающий суть структурно, «Нооскоп» нынешнего главы администрации президента). Выстраивая сеть, вроде клиентеллы, такая группа действительно сохраняет власть и двигается в определенном направлении, но не имея точного плана действий, спонтанно реагируя на обстоятельства и поручая разные действия не связанным между собой акторам и структурам, как государственным, так и негосударственным (ЧВК Вагнера, например).

Именно тут мы и подходим к главному концепту Месснера – ре-революции. Он оценивал историю первой половины 20-го века как результат глобальной революции, вызванной приходом масс в политику (созвучно идеям Токвиля). Предсказывая наступление реакции, он считал, что возвращение в состояние «как было» уже невозможно. Поэтому реакция будет вынуждена сама принять форму продолжения революции – это и будет ре-революция. Идеологически, с точки зрения Месснера, ре-революция будет базироваться на новых формах традиционализма и консерватизма. Как теперь очевидно, он и тут попал довольно точно – так и происходит, начиная с религиозной ре-революции в Иране, Афганистане, где радикальный ислам стал базой сопротивления советскому вторжению, исламисты так легко подмявшие под себя изначально светские «оранжевые революции» 2000-х. Развитые страны привыкли полагаться на свое превосходство в технологиях, экономике и производстве смыслов, связанных с прогрессом человечества. Однако даже для их нынешнего обывателя прогресс уже относительная ценность, он его гораздо больше боится.

Ставка российской пропаганды, ее внутренней и внешней политики на архаизацию и отторжение «западных ценностей» выглядит вполне рабочим «асимметричным ответом» на превосходство западных держав – именно как глобальная поли-ортодоксальная идеология, бьющая в слабое место западных демократий, испытывающих, по словам Крастева, кризис доверия у собственных граждан. Российская пропаганда успешна – это подтверждают те меры, которые в Европе и США принимают против нее, и секрет успеха именно в упрощении и архаичности. На фоне европейского усложнения политической жизни пропаганда предлагает обывателю «революционное» очарование упрощений и соблазн «прямого действия», которые так близки массовому сознанию. Во внутренней российской политике эффект гораздо ярче. Например, основными акторами российских «гибридных» войн этого десятилетия становится пестрая смесь из неоязычников, ортодоксальных христиан, фашистов, нацистов и разного рода исторических реконструкторов, вроде Стрелкова или псевдоказачьих объединений. Удивительно, как этот архаизированный антизападный дискурс способен универсально мобилизовать людей столь разнообразных взглядов.

Использование материалов интернет-издания "Intersection" путем их полного воспроизведения разрешается только с разрешения редакции Intersection - intersection@intersectionproject.eu