Печать Save as PDF +A A -A
29 декабря 2016

Не бояться истории!

Перед Россией остро стоит задача выхода за пределы «долгого ХХ века»

Пройдет всего несколько дней, и мир отметит наступление 2017-го года. На набережной Victoria Harbour и под Tour d'Eiffel, на Copacabana и Times Square люди поднимут бокалы с шампанским и полюбуются праздничными фейерверками. И, пожалуй, только у стен Кремля и на Дворцовой площади, на берегах Исети и Красном проспекте наступление нового года станет поводом к сложным и тягостным размышлениям – потому что Россия встречает симво­лическую для себя дату совершенно неподготовленной.

2017 год не может не порождать тяжелых воспоминаний и противоречивых параллелей. Страна, как и сто лет назад, встречает новый год, воображая себя окруженной врагами – и пусть Петербург пока не переименован в Пет­роград, чувствуется, что подобное предложение не высказано по чистой слу­чайности. Страной правит политик, чья фамилия всего на три буквы отлича­ется от той, которую носил самый могущественный человек в империи сто лет назад. Как и прежде, тринадцатый год можно принимать за точку отсчета в качестве наиболее экономически успешного на десятилетия вперед, а четыр­надцатый – за момент начала очередной империалистической войны. Повто­рятся ли – конечно, уже не как трагедия, а как фарс – в новом столетии события предшествующего, нам только еще предстоит увидеть.

Пока же обращает на себя внимание нечто иное. В истории многих народов выделяются эпохи, которые специалисты именуют «длинными столети­ями». И в России сегодня пока еще продолжается «длинный ХХ век», начавшийся более ста тридцати лет назад. В конце позапрошлого столетия в на­шей тогда еще более обширной стране было много такого, что схоже с сегодняшней практикой: политическая и интеллектуальная элита грезила своим «поворо­том на Восток», уже чреватым Порт-Артуром и Цусимой; император выступал основным вдохновителем всемир­ного раз­оружения, чтобы стать потом одним из главных акторов глоба­льной войны; экономика открывалась вне­шнему миру, превращаясь в одно из самых перс­пек­тивных направлений для инвестиций со всей Европы, только для того, чтобы через несколько десяти­летий пережить страшный коллапс; православие в полной мере становилось государственным «идеологическим предпри­я­тием», чьи «служащие» даже не подозревали, как они популярны в народе, который через несколько лет от­правит на небеса сотни новых святых.

 Сегодня все это напоминает время, в котором мы живем – но мы, похоже, не хотим вспоминать прошлое таким, каким оно было, рисуя идеализированные картины государства, развалившегося как бы совершенно случайно и вскоре возродившегося в абсолютно ином об­лике. В середине прошлого века в стране, которая также была мо­гу­щественнее сегодняшней, существовала авторитарная однопартийная си­с­тема, чьи лидеры пользовались формальной поддержкой почти всего населения; руководители увлекались созданием ядерных ракет и подвод­ных лодок, соревнуясь с заокеанской державой и наивно полагая возможным провести быструю и эффектную военную операцию в отдаленном мусуль­ман­с­ком государстве. Конечно, говоря о советской системе, нельзя не вспомнить и о государственных корпорациях, доминировавших в экономике, которая с каждым годом оказывалась все более зависима от промышленного импор­та и внешнего финансирования. И вновь, как и за много десятилетий до то­го, гигантская империя рухнула, причем так, что в отличие от прошлого ра­за практически никто не вышел на ее защиту. «Третьей фазой» этого «дол­гого ХХ века» стала новая Россия, соединившая в себе все иллюзорные достижения двух предшествующих общественных состояний, но не впитавшая в се­бя практически ничего сущностного, что тем удалось создать.

Мы подходим к юбилею одной из самых драматичных дат нашей истории в очень необычной «форме». С одной стороны, современная Россия стремится использовать все возможные символы и коннотации, которые только мо­жно извлечь из прошлого. Гвардейцы на торжественных приемах, облаченные в старинную парадную форму с двуглавыми орлами, вытягиваются по ст­рунке под звуки советского гимна; в центре Москвы возрождаются храмы, в свое время снесенные по приказам тех, кто по-прежнему похоронен около Кремлевской стены; наследники ВЧК и КГБ невозмутимо говорят о правовом государстве и насаждают символы, которые их собственные учителя стремились искоренить. С другой стороны, мы все чаще сталкивае­мся с попытками «вычистить» эти символические моменты, которые власть так упорно протаскивает из прошлого в настоящее: достаточно только посмотреть современные фильмы о прошедшей войне, как окажется, что упоминания о советском обществе и народе быстро подменяются там апелляцией к «русским»; стоит обратиться к речам, книгам и статьям про историю крушения империи, как станет понятна вся степень трудностей, неизбе­жно возникающих при любой попытке непредвзятой оценки исторических пери­петий богатого на собы­тия 1917 года.

Сложившаяся ситуация представляется мне совершенно неприемлемой как минимум по двум причинам.

С одной стороны, используя и вспоминая лишь «все самое хорошее» из нашего прошлого – а тем более корректируя его под рассуждения о необходи­мости бороться с фальсификациями истории – мы лишаем себя самого важ­ного, что дает нам история: возможности извлечь из нее уроки для сегодня­шнего дня. Любое возвеличивание исторических фигур или событий, при­дание им того сакрального смысла, которым они никогда не обладали, равно как утверждение иллюзорной исторической преемственности там, где реа­льно проходили тектонические разломы, приводят только к одному: к убеж­дению людей в случайности прошлых исторических поворотов. Это, конечно, должно казаться очень важным лидеру, который приготовился стать новым пожизненным вождем и хочет развить в обществе уверенно­сть в том, что он не допустит случайностей, подобных породившим прошлые смуты. Однако именно это и де­лает общество невосприимчивым к формирующимся предпосылкам новых революционных перемен и беззащитным перед ними самими.

С другой стороны, обращенное в прошлое общественное сознание становится серьезным препятствием на пути освоения будущего. Утверждение кон­сервативных ценностей не только существенно сокращает пространство со­циального общения, но и выталкивает из него тех, кто не готов поддержать такую повестку дня. Мощная волна клерикализации объективно препятствует научному прогрессу и технологической модернизации. Формирование вертикально интегрированных и подчиненных госу­дарству производственных структур разрушает то немногое, что появилось в стране действительно нового за последние десятилетия – рыночные и кон­курентные механизмы в национальной экономике. И то, что развитие новой России постепенно выдыхается, только подтверждает невозможность идти вперед с повернутой назад головой.

Неизбежное – как сама история – приближение 2017 года должно, на мой взгляд, стать катализатором формирования совершенно нового подхода к отечественной истории, основанного на никогда ранее не проповедовавшейся мантре: правдивости. История должна перестать считаться «идеологичес­кой наукой» и быть переориентирована на возможно более беспристраст­ный анализ фактов, какими бы они ни были. Разрушение «единого простра­нства» истории, которое в последние годы, напротив, активно утверждается властями, выглядит сегодня самой настоятельной необходимостью. История России должна не «вдохновлять народ на новые свершения», а объяснять, как могли (а скорее, почему не могли) «отдельные ошибки» правящих элит два раза приводить к разрушению страны, а «некоторые просчеты» командова­ния – к потере почти половины ее территории и сорока миллионов жи­зней; и, соответственно, предлагать более убедительные трактовки причин и хода исторических событий, сделавших нас такими, какими мы являемся. Эта задача потребует масштабной и свободной дискуссии, открытия архи­вов и появления интеллектуалов, которым мединские и стариковы не годя­тся в под­метки – но оно того стоит, причем далеко не только потому, что у общества должно быть понимание, кем и чем оно было прежде.

Радикальное повышение внимания к истории и максимальное освобождение исторической науки от догм и вымыслов, а социальной практики – от символических рудиментов прошлого, необходимо России потому, что пока никто не сформулировал основной задачи, стоящей перед нашей державой. Задачи выхода за пределы «долгого ХХ века».

Я не случайно начал эту статью с описания удивительных аналогий между нашей эпохой и критическими точками «долгого ХХ столетия». На мой взгляд, крах Российской империи и Советского Со­юза не был случайностью: во многом оба эти события выступали следствием исключительной переоценки властями потенциала прочности собственной страны; увлечения внешней экспансией, не имевшей, как правило, должных причин; и формирования экономических структур на основе чисто поли­тической целесообразности. Сегодня, как мне кажется, активное одновременное возвеличи­вание абстрактных черт «имперскости» и «советскости» в значительной мере обусловлено тем, что власть осознанно выбрала все оши­бочные и губительные маркеры прошлого в качестве ориентиров для насто­ящего. Вместо того, чтобы выйти из «долгого ХХ века» в 1990-е годы, страна уверенно зашла «на третий круг» в прежней парадигме, и это не может не вызывать огромную тревогу.

Сегодня нам всем не нужно бояться своей истории – хотя бы потому, что задержка в прошлом в условиях современного мира чревата такими трагедиями, которые и сегодняшнее состояние России позволят считать заме­чате­ль­ным…

Использование материалов интернет-издания "Intersection" путем их полного воспроизведения разрешается только с разрешения редакции Intersection - intersection@intersectionproject.eu