Печать Save as PDF +A A -A
24 августа 2015

Жизнь после нефти

Какой будет Россия при дешевой нефти 

В последние недели, похоже, ничто так не занимает внимания экспертов в России и вокруг неё, как цены на нефть. Менее чем за два месяца они рухнули более чем на 25%: с $59,2 до $44,3 за баррель российской марки Urals. Обвал цен породил и бегство от рубля, который обесценился почти на 22%, вплотную приблизившись к абсолютному минимуму по отношению к доллару, зафиксиро­в­анному в конце января. Стоит отметить, что это снижение цен на нефть уже принесло две важные новости: с одной стороны, закрытие Brent по итогам июля на уровне ниже $52/бар. ознаменовало собой техническое завершение восходящего тренда на этом рынке, сформировавшегося ещё в конце 1990-х годов, и его смену понижательным; с другой стороны, 20 августа коти­ровки пробили минимум прошлой зимы, и теперь ближайшие уровни поддержки располагаются в диапазоне $38,0-39,5/бар. – что в полтора раза ниже параметров, заложенных в уже скорректированный бюджет России на текущий год.

Дешевеющая нефть вызывает серьёзные проблемы и у ближай­­ших союзников России: Казахстан вынужден был недавно девальви­ровать свою на­циональную валюту, тенге; в Беларуси куда бóльшие проб­лемы выявятся сразу после президентских выборов 11 октября.

Мы не будем сейчас рассуждать о том, что именно давит на рынок нефти и какие факторы играют в пользу падения или повышения цен. Гораздо интереснее представляется вопрос о том, что случится с Россией, если нефтяные котировки «лягут в дрейф» между $35 и $48/бар., или, не дай Бог, снизятся ещё более драматично. Оценивая перспективы страны, следует, на мой взгляд, уделить особое внимание трём аспектам, ни один из которых не располагает к оптимистичным прогнозам.

Первым следствием дешевеющей нефти станет не столько «пересыхание» бюджетных потоков (у правительства пока ещё есть необходимые резервы, которых вполне хватит до 2018 года, а, вероятно, и на более долгий срок), сколько резкое (отчасти даже превентивное) ограничение потребления, кото­рое мощно ударит по частному бизнесу. Относительная стабилизация эко­номической ситуации летом 2015 года была во многом вызвана негласным соглашением производителей о неповышении цен – многие компании фикси­ровали убыток от текущей деятельности, но не прекращали её, надеясь на улучшение конъюнктуры. Уже в сентябре-октябре станет ясно, что ника­ких шансов на улучшение нет, что курс рубля установился около 70 руб./$, что правительство не готово применять стимулирующие меры – и произво­дители вынуждены будут поднять цены на 10-20%. Такой шаг торпедирует продажи и спровоцирует волну закрытия бизнесов – причём, под­черкну, в первую очередь ча­стных, так как государственные компании порой имеют значительную валютную выручку, а также располагают доступом к креди­там и субсидиям. Результатом всего этого окажется разорение тысяч част­ных компаний и рост доли государственного бизнеса в экономике – Россия всё больше будет превращаться в своего рода реплику Советского Союза, хо­тя и с некоторыми поправками на уровень и стиль жизни.

Я настаиваю на том, что относительно незначительной глубине падения ВВП, которая отмечалась в России в первом полугодии 2015 года, страна обязана отнюдь не активной политике правительства, но лишь несовершенной информации, на основании которой действует бизнес, пока гото­вый продолжать производство, а не фиксировать убытки. Если бы российс­кие предприниматели лучше представляли себе перспективы развивающе­гося кризиса, спад производственной активности был бы в разы бóльшим. Сегодня только надежда на «авось» удерживает экономику от провала – но продолжение снижения цен на нефть обесценит этот фактор.

Вторым следствием ценового коллапса на рынке нефти станет продолжение обесценения рубля в условиях довольно низкой инфляции. Причиной станет отмеченное выше ограничение спроса: когда никто ничего не покупа­ет, объективных оснований для повышения цен нет. Соответственно рост курса при относительной ценовой стабиль­ности приведёт к стремительному выдавливанию с рынка импортных товаров – но импортозамещения не случится прежде всего из-за сложного бизнес-климата и «неповоротливости» государственных компаний.

Граждане и бизнес попытаются экономить –  пред­почитая более дешевые и менее качественные товары тем, которые они приобретали до кризиса. Это значит, что наиболее успешными окажутся не те компании, которые производят действительно конкурентоспособную про­дукцию, а те, кому удастся максимально сэкономить за счёт снижения её ка­чества. Последнее обеспечит – и уже в относительно близкой перспективе – волну хозяйственной автаркии и примитивизации: как и в первом случае, в обстановке противостояния с Западом это будет оправдываться необходимостью опоры на собственные силы, но реальным следствием станет выпадение России из глобального рынка и превращение её в намного более замк­нутую экономику (я не предвижу ничего похожего на СССР с распределени­ем валюты на закупку ширпортеба, но качество потребления снизится куда более значительно, чем его объёмы).

Это также означает, что не стоит надеяться на «слезание с сырьевой иглы»: с одной стороны, модернизация производства всегда направлена на повышение качества производимых товаров, тогда как основным трендом окажется как раз обратное; с другой стороны, нигде в мире модернизация не осуществлялась иначе, как за счёт мощного технологического трансферта – а в России он окажется невозможен прежде всего из-за запретительно высокого кур­са доллара и евро, препятствующего покупкам нового оборудования. Таким образом, на протяжении ближайших нескольких лет страна скорее сможет надеяться на реанимацию старых предприятий, чем на развитие и строите­льство новых – причём даже в сырьевых отраслях. Выходит, что снижение нефтяных цен и падение национальной валюты создают своего рода «лову­шку» невозможности модернизации. Даже умирая, сырьевая экономика не изменит своей специализации.

Третьей проблемой выступает неспособность страны использовать потенциальные выгоды не столько снижения цен, сколько его последствия в виде прогрессирующей девальвации. В большинстве стран, переживавших резкое снижение курса национальной валюты, оно оборачивалось ростом экспорта за счёт повысившейся конкурентоспособности её товаров. Однако это мо­жет быть применено только к индустриальным странам – Россия же умуд­рилась избрать безумную модель ориентации даже современных промышле­нных производств на внутренний рынок. Если, например, мощности аме­риканских и европейских автомобильных компаний, созданные в том же Китае, в значительной мере предполагают реэкспорт, в России все они нацеле­ны только на национального потребителя. Продукция «исконно российск­их» производителей тем более не найдёт сбыта на мировом рынке (а если и найдёт, то его объём ни в коей мере не компенсирует потери от сокращения притока «нефтедолларов»). Соответственно даже «замещающий» рост в си­лу расширения внутреннего рынка также маловероятен – он уже сегодня сжимается больше, чем в 1998 году.

Ситуацию могли бы несколько исправить решительные действия властей, если бы они предприняли меры поддержания конечного спроса: радикально увеличили бы дотации аграриям, выкупая у них сельхозпродукцию и по­ставляя по дешёвым ценам переработчикам; субсидировали пассажирские перевозки; инициировали программу беспроцентного кредитования покупок автомобилей, раздачу земли или льготную ипотеку.

Однако ничего подоб­ного не произойдёт прежде всего потому, что власти ориентированы на со­хранение резервов, которые будут использованы лишь в случае крайней по­литической – а не экономической – необходимости.

Подводя итог, стоит отметить, что нынешнее снижение цен на нефть не породит «новой России» – которую могли бы помочь создать резкие падения её котировок в 1998-м и 2008-м годах. В первых двух случаях Россия находилась (или ощущала себя) на определённом перепутье – и потому была в той или иной мере готова меняться (даже медведевская модернизация могла принести куда большие результаты, если бы цена в $40/бар сохранялась в 2009 году не несколько месяцев, а два-три года) – но сейчас Россия сознатель­но повернула назад, к воссозданию квазисоветской производственной струк­ту­ры – и низкие цены на нефть, как это ни парадоксально, не препятствуют, а скорее потворствуют такому «путешествию».

Увеличение доли государства в экономике, примитивизация индустриального сектора, снижение импор­та, сокращение потребления – всё это, дополненное риторикой противостояния с Западом (который, как наверняка «выяснится», «специально» спровоцировал обвал цен на нефть для «дестабилизации» России), указыва­ет на единственно возможный путь России при дешёвой нефти. Этот путь ведёт нас к квазисоветской экономике, оторванной от мира и при этом гордящейся своей автаркичностью; экономике деградирующей и компенсиру­ющей снижающийся уровень жизни всепроникающей пропагандой. Может ли Россия «выйти» из современной глобализации? Я не вижу никаких причин, которые бы этому воспрепятствовали. Долго ли она будет ос­таваться стабильной в новых условиях? Думаю, что намного дольше, чем это готовы допустить большинство нынешних аналитиков…

Использование материалов интернет-издания "Intersection" путем их полного воспроизведения разрешается только с разрешения редакции Intersection - intersection@intersectionproject.eu