Печать Save as PDF +A A -A
23 марта 2016

Распродажи не будет!

Пять причин, по которым «большая приватизация» при Путине невозможна

«Мы продаем не только для того, чтобы получить дополнительные деньги в бюджет, а в первую очередь для того, чтобы повысить уровень конкуренции в экономике, расчистить поле для частной инициативы». Владимир Путин в своей экономической предвыборной статье для «Ведомостей» от 1 января 2012 года о планах по приватизации.

Кризис заставил правительство и президента вновь вернуться к приватизационным спорам. Спорят о том, сколько продавать и как, а также пришло ли для этого удобное время. Спорить можно долго и ожесточенно, а время может быть подходящим или не очень, но проблема в том, что как бы ни складывалась макроэкономическая конъюнктура, политический мейнстрим – против приватизационных планов. Капитализация, санкции, нефть – все это не имеет никакого значения, потому что «большой приватизации» в России при Путине не будет никогда.

Термин «большая приватизация» стал использовать Дмитрий Медведев, который еще будучи президентом активно продвигал идеи либерализации, плюрализации, модернизации экономики. В 2011 году вице-премьер Игорь Шувалов, в самый разгар медведевской оттепели, предлагал до 2017 года полностью приватизировать 14 госкомпаний и частично — еще четыре. Предполагалось, что государство полностью выйдет из капитала «Роснефти», ВТБ, «Русгидро», «Зарубежнефти», ОЗК, «Интер РАО», «Совкомфлота», «Шереметьево», «Аэрофлота», «Алросы», объединенного «Ростелекома», Россельхозбанка, «Росагролизинга», Государственной транспортной лизинговой компании. В ОАК и ОСК планировалось сохранить контрольный пакет, в «Уралвагонзаводе» – 75,1%, в «Роснано» – 90%. В «Роснефти», «Русгидро», «Зарубежнефти» и Объединенной зерновой компании (ОЗК) интересы государства должны были быть защищены через «золотую акцию». Кабинет министров обещал также снизить доли в РЖД, «Транснефти» и ФСК до 75,1%.

Сейчас эти планы смотрятся просто революционно. Тем не менее, почти пять лет назад они обсуждались уже на практическом уровне. Помешало две вещи: мощнейшее сопротивление глав компаний, которые предполагалось приватизировать, и возвращение Путина на пост президента (что де-факто началось в сентябре 2011 года). Медведев не просто не успел, у него скорее всего особенно и не было шансов: пока Путин остается доминирующим игроком внутри системы, приватизации в России нет и не будет. И дело вовсе не в плохой конъюнктуре (хотя и это тоже). Внутрисистемные процессы развиваются так, что активы медленно но верно перераспределяются в пользу близкого к Путину государственного и окологосударственного олигархата, пока не готового стать частным. Можно назвать как минимум пять причин такого положения вещей.  

Причина первая, самая банальная, – государственный олигархат, который складывался в период второго срока президента Путина, кровно не заинтересован в приватизации, т.к. это прямой путь к утрате главных источников наращивания их экономический мощи. Все ключевые госкомпании превратились в системы кормления причем не только для их глав, но и для множества других близких к Путину бизнесменов, которые накопили крупнейшие активы за счет доступа к заказам от государства и подконтрольных государству структур. Подробный рейтинг «королей госзаказа», который ежегодно готовится русским Forbes, прекрасно демонстрирует всю силу близости к крупным распределителям. Вот лишь небольшой эпизод о лидере рейтинга Аркадии Ротенберге: «Все 555,55 млрд рублей получил «Стройгазмонтаж», которым Ротенберг единолично владеет после покупки 17% холдинга у брата Бориса. Шесть крупнейших подрядов на общую сумму 426 млрд рублей «Стройгазмонтажу» передали без конкурса. В начале 2015 года был подписан контракт на возведение Керченского моста на 228,3 млрд рублей, притом что у «Стройгазмонтажа» такого опыта не было… А в конце 2015 года «Стройгазмонтаж» получил еще пять подрядов без конкурса от «Газпрома» на строительство части газопровода «Сила Сибири» на 198 млрд рублей».

При президенте-Медведеве «Роснефть», «Транснефть» и РЖД публично возражали против приватизационных планов. Все это сопровождалось информационными кампаниями в СМИ, главная идея которых состояла в том, что приватизация – это инструмент Запада по разрушению России. Крупные госкомпании позиционировали себя как стратегические активы, потеря государством контроля над которыми приведет, как нетрудно догадаться, к ослаблению национальной безопасности. «Нет «Роснефти» – нет России», – в этом была даже не особо скрываемая логика. В итоге весь 2010 год правительство не могло договориться о том, какие пакеты и, главное, когда приватизировать. К ноябрю 2010 года МЭР подготовило компромиссный прогнозный план по приватизации на 2011-2013 годы. Однако после совещания у Путина сроки приватизации были отодвинуты до 2015 года. Дмитрий Медведев пытался протолкнуть приватизационные планы уже как премьер, но в итоге планы всякий раз переносились, став вечно отложенными.

На самом деле, когда Путин вступил в должность президента, сторонникам приватизации не оставалось уже никаких шансов (хотя вряд ли они были и до этого). Путин назначил Сечина главой «Роснефти» и подписал Указ о передаче под «крышу» «Роснефтегаза» крупнейших энергоактивов (это кабинету Медведева как раз удалось сорвать). Потом была покупка «Роснефтью» ТНК-BP и национализация «Башнефти». Причем все это происходило на фоне публично декларируемого курса на построение рыночной экономики и записанные, в том числе и в предвыборной программе Путина, планы приватизации. От них вроде никто никогда не отказывался. Просто так вышло: для приватизации нет политической воли.  

Проблема вторая – генетическое недоверие Путина к независимому от власти крупному частному капиталу. Это далеко не конъюнктурное – это глубоко психологическое, нажитое еще со времен работы в структурах КГБ отношение к «капиталистам» вообще и к фаворитам приватизации 90-х годов в частности. Путин всегда считал, что итоги приватизации не должны быть пересмотрены. Однако он неоднократно говорил о нечестном характере приватизации в 90-е годы. В 2003 году именно ярко выраженный антиолигархический тренд содействовал кампании против ЮКОСа и Михаила Ходорковского. Установившаяся с тех пор система отношений власти и бизнеса была основана на том, что крупный капитал, сформированный в 90-е, пожизненно должен государству. И этот неоплаченный долг мог быть предъявлен в любой момент.

На этом фоне не стоит удивляться тому, что при Путине консервативная часть его окружения (а теперь оно фактически получило монополию), нередко использует аргумент о формировании ответственной политической элиты, говоря о новом пропутинском классе собственников и топ-менеджеров. Этим оправдывают коррупцию, непрозрачность, неэффективность госкомпаний. Популярным среди пропутинских сил является тезис о том, что на смену «компрадорской буржуазии 90-х», которая якобы предаст Путина при первой же возможности, должна прийти новая ответственная патриотически настроенная элита, которая будет накапливать капиталы (путь и не всегда честно) в долгосрочных интересах страны. Ротенберги, Ковальчуки, Тимченко, Сечин – вот новая бизнес-опора Путина, лишенного подобной привилегии в первые годы 2000-х.

«Политически ответственный бизнес» – это тот, кто понимает, что интересы государства приоритетней их собственных. Это очень легко выдать за истинный патриотизм, а Путину очень легко поверить в искренность своих друзей – олигархов: они ведь стали жертвами санкций и не отвернулись, были вынуждены вывести свои семьи из комфортных западных стран, отказался от европейского шикарного отдыха. И очень не хочется Путину думать о том, что такая «жертвенность» – совершенно не идеологическая, а исключительно рациональная: все их состояния накоплены и множатся только благодаря близости к Путину. Был бы Ротенберг в 2016 году королем госзаказа, откажись он от поддержки президента после введения в его отношении санкций Запада? Напротив: чем сильнее Запад будет давить, тем больше привилегий получат друзья Путина внутри России, тем активнее они будут теснить частный и независимый от Путина капитал. Политически независимый крупный частный бизнес на сегодня – ресурс при власти, но не игрок.

Причина третья – невозможность российского государства гарантировать права частной собственности. «Если очень хочется, то можно» – это про Путина. Разрушение правовых институтов – одно из главных и самых негативных последствий правления Путина. «Дело ЮКОСа» – лишь один из самых известных примеров. Есть проблема зависимости судебной системы, налогового и административного терроризма, злоупотреблений репрессивного аппарата. То, как власть относится к собственности – хорошо показало заявление Сергея Собянина по поводу сносимых торговых точек в Москве: «нельзя прикрываться бумажками о собственности, приобретенными явно жульническим путем», – говорил мэр. Тема защиты частной собственности – отдельная большая и правовая, и политическая тема для исследований. Но в нашем случае важен тот факт, что если поменяется конъюнктура и власть решит, что ваша компания – «гадюшник», то никакие обещания даже первого лица не будут гарантией сохранности частной собственности. И никакой суд не защитит ваше право.

Но получение даже такого, ограниченного права частной собственности, требует политической санкции, если речь идет об относительно крупном активе. Отмашка первого лица позволит бюрократической машине запустить все нужные механизмы для передачи актива из одних рук в другие.  Без этой отмашки, даже если ничто вроде бы и не мешает, просто ничего не будет работать. Не соберется комиссия по иностранным инвестициям, не продвинется работа ФАС, если оно того требует. Ни один чиновник не ударит палец о палец, если не будет указания «сверху». И это касается не только сделок с государственными, но и с частными компаниями. Именно поэтому международной нефтехимической и нефтесервисной компании Schlumberger не удалось купить 46% акций российской Eurasia Drilling: по данным российских СМИ против сделки выступили ФСБ и «Роснефть» (зачем ей конкурент на буровом рынке?). В итоге ФАС выдвинула заведомо невыполнимые условия одобрения сделки, в частности, получение государством «золотой акции». Но даже получение контрольного пакета вам не гарантирует возможности спокойно управлять, что показала отставка нынешнего главы АвоВАЗа Бу Андерссона: Renault-Nissan, имеющая контрольный пакет, будет в итоге вынуждена отдать часть стратегически значимых вопросов под руководство человека, введенного «Ростехом» (социальные вопросы и отношения с властью).

Зато если будет принято решение «отжать» бизнес, то вся госмашина будет работать только на это. Так было с «Башнефтью», так сейчас происходит с «Домодедово». Почему Каменщику нельзя владеть аэропортом, а Ротенбергу можно? Потому что первый, если раздастся звонок из администрации президента с просьбой «оказать поддержку» (например, как это было в кризис 2009 года в отношениях с крупными авиаперевозчиками), навстречу не пойдет, а второму и звонить не надо – он неприкасаемый и заведомо правильный. Потому что «свой» и не предаст. Ротенберг будет принимать на себя бизнес-обязательства гораздо более социально-экономически обременительные, но не потому что он Родину любит, а потому что в его случае это совсем другая бизнес-модель.

Причина четвертая – финансовая ограниченность возможностей потенциальных покупателей. И этот фактор очень важен, т.к. если бы деньги были, то сам путинский олигархат вполне мог бы принять участие в приватизации. Конечно, можно было бы покупать активы на деньги госбанков. Но Путин высказался против (тут уже встает вопрос выживания системы). Кто будет покупать? Сечин – госменеджер. Покупать «Роснефть» через какой-нибудь «Байкал финанс групп» было бы совсем некрасиво. Но денег нет. Сам не купит и другим не даст. Правительство выкручивается как может, придумывая разные способы приватизации «Роснефти», но они либо заведомо нереальны по политическим и экономическим причинам (продажа стратегу), либо не могут в полной мере считаться приватизацией (продажа конвертируемых облигаций).

Наконец, пятая причина – паралич правительства. Все решения принимаются в рамках системы ручного управления Путиным. А руки Путина заняты Сирией и Украиной. Но даже если бы и не было Украины и Сирии, они были бы заняты защитой государства от внешних и внутренних «врагов» или еще чем-то. Приватизация для путинской власти – это как загробная жизнь: в ее существование хочется верить, но туда никто не торопится.

Все эти пять причин указывают на то, что торможение приватизации связано вовсе не с низким рынком или плохим инвестиционным климатом. Торможение связано с тем, что все процессы внутри системы развиваются в пользу околовластного капитала, который устраивает статус-кво. Приватизация возможна лишь в исключительных случаях: будь то продажа символического пакета, не дающего никаких прав, либо приход стратегического инвестора, который создаст политический союз с одним из приближенных Путина (как на АвтоВАЗе) и то, с ограниченными правами и рисками все потерять, либо как вариант легитимации права владения через подконтрольные менеджменту компании. Последнее кажется слишком неприличным. Но ведь три года назад и Крым был не «наш».  

Использование материалов интернет-издания "Intersection" путем их полного воспроизведения разрешается только с разрешения редакции Intersection - intersection@intersectionproject.eu