Печать Save as PDF +A A -A
13 июля 2017

«Цифровая болезнь» и ее лечение

Почему Кремль заинтересовался криптовалютами

На недавно завершившемся Санкт-Петербургском международном эконо­мическом форуме случилось одно примечательное событие, которое было замечено, но не было достаточно проанализировано. Как отметил Игорь Шува­лов, в один из дней президент Владимир Путин до глубокой ночи беседовал с группой членов правительства, обсуждая «исключи­тельно новые технологии и цифровую экономику». Из этого бдения вице-премьер вынес впечатле­ние, что «президент полностью заболел этим и понимает, что значительные темпы рoста базируются на цифровой эко­номике и технологическом лидерстве». Уже через месяц глава государства провел Совет по стратегическому развитию и прио­ритетным проектам, полностью посвященный «цифровой экономике»; сно­ва обещались прорывы и взлеты, а доля ВВП России, создаваемая в этом сек­торе (чьих границ никто не определил), должна теперь вырасти к 2024 году – т.е. к концу его следующего президентского срока – с 1% до 10%. 

Конечно, можно предположить, что Путин озаботился бесплатными мес­сенджерами, новыми технологиями передачи данных, оригинальными раз­работками в сфере hardware (аппаратного обеспечения) или очередной Yota – но мне почему-то кажется, что «цифровая болезнь», столь неожиданно сразившая российского лидера, обусловлена страстями не по отечественной экономике, а по­ чему-то совершенно иному.

Скупые сводки с того же Санкт-Петербургского форума наводят на мысль о том, от кого президент заразился той «хворью», о которой рассказал миру Шувалов. Носителем «вируса» был, скорее всего, 23-летний выходец из Рос­сии, лауреат World Technology Award, основатель и совладелец проекта Ethereum Виталик Бутерин, с которым «на полях» форума президент провел отдельную личную встречу. Живая легенда «цифровой экономики» рассказала президенту «о возможностях использования разработанных им технологий в России», а глава государства «поддержал идею налаживания деловых контактов». Примечательно, что в день знаменательной встречи – 2 июня – заместитель председателя Банка России Ольга Скоробогатова сообщила о том, что «Банк России начал работу над созданием национальной виртуальной валюты», хотя до этого центральный банк отзывался о криптовалютах более чем пренебрежительно.

При этом с 2 по 13 июня курс Etherium'a вырос с $226,5 до $395, или на 74,4%, что соответствует темпу роста в 2300% годовых (расс­читано по: https://www.coingecko.com/en/price_charts/ethereum/usd). Что­бы масштаб события стал понятнее, стоит сказать, что совокупная стоимо­сть обращающихся на рынке единиц данной валюты выросла за эти 12 дней на $15,8 млрд (расс­читано по: https://coinmarketcap.com), что эквивалентно половине цены остающихся в собственности государства акций «Роснефти». Подобный скачок курса, среди прочих причин, можно объяснить тем, что на протяжении нескольких дней в актив вложили не менее $2-3 млрд.

Конечно, невозможно с уверенностью утверждать, что подобная «инъек­ция» была сделана самим «заболевшим» или его близкими друзьями-добро­желателями, однако нельзя не отдавать себе отчет в том, насколько сильно российскую правящую верхушку беспокоит факт доминирования западных стран, и прежде всего США, в глобальной финансовой системе. Недавно стало известно, что в дни, непосредственно следовавшие за аннексией Крыма, Банк России вывел со счетов Федерального резервного банка (ФРБ) Нью-Йорка более $115 млрд, опасаясь за их сохранность в условиях роста политической напряженности. Владимира Путина волнуют эти вопросы не только как пре­зидента, но и как (что вполне вероятно) самого богатого человека в мире, состояние кото­рого оценивается большинством экспертов в $200 млрд. Он знает, что американские чиновники осведомлены о его богат­ствах, и это не может его не беспокоить. Реакцию на «панамское до­сье» и многие другие утечки, которые наверняка будут продолжаться, мы видели.

Поэтому можно практически наверняка утверждать, что в Кремле сейчас все болеют «цифровой экономикой». Только цифры в ней коррелируются с масштабами ненадежно припрятанных или не до конца легализованных состояний – а они имеют мало общего с введенной в обо­рот Биллом Браудером «запредельной» цифрой в $200 млрд.

На мой взгляд, суммы, о которых может идти речь, на порядок больше. В среде тех, кто оценивает состояния российских миллиардеров и стоимость непонятно кому принадлежащих активов, обычно фигурируют «цивили­зованные» параметры – ими могут быть капитализация компании и расчет состояния бенефициара через контролируемую им долю, или количество денег на счетах корпорации, которыми ее собственники могут распоряжа­ться. Однако российская ситуация отличается от общепринятой – прежде всего потому, что богатство правящего класса образовывалось и образуется не от процветания страны, а от ее обнищания, и тут привычные расчеты не срабатывают.

Я уже неоднократно писал о том, что приток в страну нефтедолларов в 2000-е и 2010-е годы (в «дополнительной» сумме от $1,8 до $2,1 трлн) был менее значимым источником российского «перепотребления», чем недоинвестирование в большинство отраслей народного хозяйства. Если сравнить ситуацию с советской эпохой, когда в большинстве отраслей норматив амортизации составлял 8-10% в год, можно констатировать, что сегодня показатели упали в 2-5 раз. Например, в «Рос­энергоатоме» инвестируется 2-3% от стоимости основных фондов, хотя ны­не действующий норматив МАГАТЭ требует 11%. Если применить такие цифры к последним 20 годам, то только по структурам «Росатома» недоин­вестирование приблизится к $260 млрд. По нефтяной отрасли оно соста­вит более $1 трлн, по газовoй – более $600 млрд. Я не говорю про инвестиции, итоги которых практически скрыты от глаз: известно, что «Газпром» осуществил бессмысленных вложений почти на $60 млрд всего за три года. А за 20 лет? Поэтому я бы определил сумму, по которой (а не по своей стране) страдает российский президент, в как минимум $1 трлн (тогда как бли­жай­шие по­дельники, скорее всего, довольствуются несколькими или десятками милли­ардов). Именно такой (от $1 до $3 трлн) является реалистичная оценка добычи, полученной от разграбления России. При этом я не думаю, что в этом есть что-то странное: было бы смешно говорить о $200 млрд, если сравнить их с те­ми деньгами, которые скопили клептократические лидеры Палестины ($24 млрд у Ясира Арафа­та, по самым скромным оценкам) или Египта (до $70 млрд у Хосни Мубарака).

Иначе говоря, сегодня у российского руководства есть две одинаково существенных причины свалиться с «цифровой лихорадкой». С одной стороны, они понимают, что финансы принадлежащей им страны уязвимы для ее геополитических противников, и, хотя те пока ведут себя «по-джентль­мен­ски», всему есть предел. С другой стороны, их пугает транспарентность их собственных накоплений и возможность быть уличенными в самом мас­штабном воровстве, когда-либо совершавшемся в человеческой истории. В такой ситуации заинтересованность в участии в формировании только еще начинающего жить рынка криптовалют вполне объяснима.

Конечно, никакой «цифровой революции» в России в ближайшие годы не случится – как не случилось ее ни тогда, когда еще «прорабы перестройки» мечтали о конверсии военных технологий, ни тогда, когда Дмитрий Медведев выступал со своей статьей «Россия, вперед!». Ее не произойдет потому, что со стороны экономики и управляемой ею бюрократии нет спроса на повышение эффектив­ности производства, на сокращение издержек и на обновление продуктовых «линеек». Нет и людей, которые способны ее совершить: осознавая масштабы сложностей, с которыми им предстоит столкнуться, они уже в юном возрасте, столь подходящем для новаторства, стараются перебраться в более «креативные» юрисдикции. Однако спрос на инфраструктуру, которая позволит сохра­нить скопленное за долгие годы службы и перестать быть ра­бами, привязанными к огромной утопающей «галере», напротив, огромен. И поэтому я практически уверен и в том, что в России появится криптова­люта (хотя «национальной» она не может быть по определению, но ее бенефициарами будут российские структуры и частные лица), и в том, что Бутерин совершенно не зазря съездил в Санкт-Петербург, и в том, что по крайней мере на протяжении ближайших нескольких лет экзотические финансовые ин­струменты будут переживать впечатляющий – хотя и не всегда рационально объяснимый – бум. 

Просто потому, что «болезнь» клептомании и жадности неизлечима.    

Использование материалов интернет-издания "Intersection" путем их полного воспроизведения разрешается только с разрешения редакции Intersection - intersection@intersection.eu